Культурный журнал

Досчитай до одиннадцати

рассказ об упущенных возможностях
Прячась от жары под зонтом, мужчина сквозь тёмные очки лениво посматривал на пляж и медленно допивал остатки коктейля. Он любил приходить сюда, «чтобы вдохнуть цивилизации», как шутливо выражался в разговорах. Спокойная и уединённая жизнь на острове становится порой тягостной. Когда, встав и взяв с собой прочитанную газету и пустой стакан, он уже намеревался уйти, его взгляд задержался на одной незнакомке. Вернее, ему показалось, что она ему кого-то очень напоминает. Охотником за любовными приключениями он не был и переселился пять лет назад на этот остров, дав себе после нескольких неудачных отношений обет счастливого одиночества. Женщина, судя по всему, тоже собиралась уходить, и их направления пересеклись на том самом месте, где он остановился, сняв очки и рассматривая свою случайную встречную. Их взгляды встретились лишь вскользь, и она прошла мимо. Через несколько шагов она обернулась, видимо почувствовав его пристальный взгляд, и в нерешительности остановилась. Лишь на шаг, который спустя минуту унёс бы её навсегда из его жизни. Во второй раз. Но когда был первый? Когда?..

Спохватившись, что последнее слово он выговорил вслух, он подошёл ближе и поправился:
— Я вас откуда-то знаю, но не могу вспомнить. Крайне неприятно для такого приятного воспоминания.
— А вы уверены, что оно приятное? — ответила она сдержанно.
— Неприятные воспоминания не забывают, как бы глупо это ни звучало.

Несмотря на некоторый холодок в её голосе, она всё же позволила пригласить себя за столик в кафетерию. Разговор, тем не менее, между ними не клеился. Она, видимо, была чем-то озабочена, а он не мог найти ответа на свой мучительный вопрос.

— Извините, у меня ещё много дел. Я бы с удовольствием пообщалась с вами, ибо это мой последний вечер здесь, но мне кажется, что я напрочь забыла, что такое удовольствие.

Она допила остаток коктейля, отставила стакан в сторону и хотела уже встать, но увидела его растерянное лицо.

— Ты меня всё ещё не узнаёшь? — спросила она скорее с надеждой, чем с разочарованием.
— Останься здесь, — вырвалась его мысль наружу, и он понял, что уже говорил ей это когда-то.
— Не могу, прости.
Встав, она обошла столик. Остановившись у него за спиной, она прикрыла ему глаза ладонями и прошептала на ухо:
— Досчитай до одиннадцати. Если ты найдёшь меня первым, я буду завтра с тобой.

И убежала прочь.

Один.
Он слышал звук её удаляющихся шагов. Он вспомнил себя мальчишкой, как сейчас, — с закрытыми глазами, вслушиваясь, как она убегает. Он мог безошибочно отличить звук её шагов от всех прочих, ясно представляя себе лёгкость её тела и поступи. Однажды её подружки завязали ему глаза и проверили на спор, то проходя, то пробегая поочерёдно мимо. Он всегда угадывал, когда это была она.

Два.
Когда он сказал, что нечестно приказывать ему держать глаза закрытыми так долго, как она захочет, они договорились на считалочку до одиннадцати. Это была игра только для них двоих, и оба клятвенно пообещали никому не открывать этот секрет ни под какими пытками. Одиннадцать — потому что все считают до десяти и не догадаются.

Три.
Когда приходила пора расставаться (чтобы никто не догадался, что они вместе), она говорила шёпотом условное: «Досчитай до одиннадцати». Он останавливался и закрывал глаза, а она убегала или быстро уходила.

Четыре.
Если им придётся случайно встретиться где-нибудь на прогулке с родителями, они условились, что правила считалочки не действуют, потому что другие могут заметить и догадаться.

Пять.
Ему нельзя было провожать её до самого дома и встречать там. Они выбрали условные места, где всегда будут расставаться и встречаться.

Шесть.
Однажды она придумала новое правило игры. «Досчитай до одиннадцати. Если найдёшь меня первым, я буду завтра с тобой», — говорила она, и это значило, что они должны быть первыми утром, кого увидят (родители не считались, ведь их всегда видишь, и они всегда могут тебя увидеть). Тогда они были скреплены обещанием играть в этот день только друг с другом и ни с кем больше.

Семь.
Он просыпался рано и сразу вставал. Ведь кто-то другой может увидеть её раньше его! Хотя он знал, что она не любила рано вставать и по воскресеньям долго спала. Но это не мешало ему уже спозаранку слоняться возле условленных мест.

Восемь.
На день рождения он посадил ей в «тайном месте» «настоящей куст» сирени. Она почему-то плакала, а он стоял, смущённый. Тогда он дал себе самую страшную клятву никогда не обижать её. Они потом вместе ухаживали за ростком и охраняли его (он ведь один и ему, наверное, страшно).

Девять.
Он знал, что с ней бесполезно разговаривать, если она в плохом настроении. Взрослым она, насупившись, стойко ничего не отвечала (и старалась не плакать), а другим мальчишкам и девчонкам могла ответить что-то очень язвительное и обидное, если они её сильно злили. Лучше всего было дать ей листок с карандашом или ручкой, на котором она бессознательно что-то черкала и разрисовывала. Последние листы её тетрадей всегда были изрисованы такими непонятными узорами (за что её неоднократно укоряли учителя и родители). Для него одного они были просты и понятны. По ним он видел её настроение и знал, какие предметы и учителя ей нравятся, а какие доставляют больше переживаний, чем хороших оценок. И он старался быть рядом с ней, когда у неё было плохое настроение, потому что тогда она намного меньше рисовала. Они могли молча сидеть рядом так долго, пока у неё не поднималось настроение. (Вспомнив это, он был убеждён, что за дни её отпуска она никого бы не подпустила к себе ближе формальных приветствий.)

Десять.
Только он знал то её имя, которым она пожелала быть названной. Родители назвали её Юлиана, все звали её Юля, Юлька и прочими производными. Только ему она позволила называть себя Лиа и только так, чтобы никто никогда не слышал. Эта клятва была сильнее, чем секрет про одиннадцать, и нельзя было нарушать её даже под самыми страшными пытками.

Одиннадцать.
Когда он откроет глаза, её рядом уже не будет, и он не увидит её. Если не так, значит, кто-то из них нарушил правило.

Яркий дневной свет ударил ему в глаза, и он прикрыл ладонями лицо, потерев ими лоб. Он вдруг почувствовал себя так, будто неожиданно налетевший шторм пробудил его от крепкого сна. В голове царил сумбур мыслей и чувств, ворвавшихся в открытое окно. Постепенно приходя в себя от бурного потока впечатлений, он ясно внимал настойчиво пробивающейся мысли: «Найди её! Сегодня! Ведь завтра уже будет поздно!»

Он поднялся, почти вскочил, едва не опрокинув стул, оставил плату на столе и спешно вышел из кафетерии. Но где искать, ведь она ни словом не обмолвилась, в какой гостинице проживает, и он даже не знал её нынешней фамилии? Он обегал две самые известные гостиницы. Ему повезло, что дежурные были с ним хорошо знакомы и согласились просмотреть список, избавив его от надобности плести разные враки, но никого с именем Юлиана там не было. Обойти все пансионаты не представлялось ему возможным, но его беспрестанно подстёгивал её шёпот, бьющийся горячим пульсом в жилах: «Досчитай до одиннадцати. Если ты найдёшь меня, я буду твоей». Именно это она спрятала за другими словами. Вихрь воспоминаний из их совместного детства захватил её раньше и унёс теперь, как вырвавшегося из рук воздушного змея. Он остановился, чтобы понять, где находится. Этот переулок был ему знаком, как, впрочем, все в этом городке. Слабый ветерок, слегка коснувшись листьев, утомлённых жарой цветов в кадках, подцепил клочок какой-то бумаги и подбросил к его ногам. Из всех возможных бессмысленных черканий он узнал бы безошибочно выведенные её нервной рукой. Она все так же предпочитала пользоваться синей ручкой и носила с собой маленький блокнотик, из которого вырывала изрисованные листы. Проходя здесь, она выбросила этот комочек бумаги. Он мог даже считать её настроение и знал, что она ждёт, пребывая в таком же смятении.

Если идти в ту сторону, откуда повеял ветер, там будет отходить улочка, упирающаяся тупиком в один уютный пансионат. Его хозяин купил у него когда-то одну из его первых работ, которая теперь висела в гостиной как эмблема этого заведения. На картине был изображён циферблат часов с рядом чисел, шедших только до совпадающего с номером этого дома — 11. Пансионат назывался «Одиннадцать часов». Чтобы идти дальше, нужно было развернуться. «Досчитай до одиннадцати, чтобы найти её».

Шум прибоя доносился до слуха, слабый ветер поигрывал поредевшими седыми волосами, захлёбывающееся в море солнце окрашивало его смуглую, старческую кожу. Закрыв глаза, он вспоминал этот день и думал, как быстро уходит время. В детстве оно, казалось, тянулось, а потом, по мере взросления, только ускоряло течение. Когда понимаешь, что оно уходит всё быстрее, хочется задержать его, как в детстве, чтобы вырвать то, пусть даже немногое, упущенное и растраченное, те слова и ласки, которых всегда жаждешь, как куст сирени — воды и солнца. В одиннадцать лет, когда они в последний раз прощались ещё детьми, они долго молча держались за руки, не в силах совладать с осознанием того, что это — разлука насовсем. Она глотала слёзы, а он понимал, что это больше не игра. «Досчитай до одиннадцати», — сказала она тихо, вытирая слёзы. Он не сразу послушался, но лучше было так, чем видеть её боль. Когда он откроет глаза, её не будет рядом и ему останется только запечатлевшийся на горящих губах невинный поцелуй. Он услышит её удаляющиеся быстрые шаги и первый раз нарушит правило — не досчитает и откроет глаза раньше, чтобы успеть увидеть её перед тем, как она исчезнет за поворотом. А потом, потрогав губы, запомнившие её прикосновение на всю оставшуюся жизнь, даст себе последнюю клятву, никогда больше никого другого не любить, присядет и почему-то заплачет.

двое бегут по полю
Автор: Леопольд Валлберг
Фото: Анна Симуткина

количество просмотров 280
Система Orphus